Российский прокат ознаменовался парадоксальным даже для самого себя фильмом венгерского режиссера-перформансера Дьёрдя Пальфи «Курочка. Пух и перья». КиноHunt посмотрел новую притчу, где наседка оказывается тем еще Одиссеем на фоне человеческих надежд, работорговли и вечного желания построить счастье чужими руками.
Если бы старик Гомер знал, что однажды на его родине Дьёрдь Пальфи снимет «Курочку», то, наверное, прозрел бы еще раз. В каком-то смысле притчевая история курицы (Фери, Аннет и Нора, если верить «Кинопоиску») раскрывает трагедию куда большую, чем может показаться сначала, — человеческую. О несбывшихся мечтах, самонадеянности и бесконечных попытках подчинить мир собственной воле. Катаклизмы и глупости больших, социально адаптированных существ в итоге проигрывают простой силе природы, родства и любви. Простому нечеловеческому счастью.
Как говорит сам режиссер в интервью журналу «Сеанс»: «Думаю, что история с точки зрения животного — хороший способ сказать что-то о человеке, о его природе и чувствах. Действительно, это фильм о курице, но курицы не пойдут в кино. Его будут смотреть люди. И они могут увидеть собственные проблемы с необычного ракурса. Другой момент — технический. У меня не было возможности снимать в Венгрии, на своей родине. Зато я могу взять с собой курицу куда угодно. В какой-то мере я отождествляю себя со своей героиней. И надо отметить, что все исполнительницы главной роли — венгерские куры».
Несмотря на желание снимать артхаус именно в Венгрии, Пальфи вместе с командой отправился в Грецию. При этом картину он выстраивает по канонам классического американского кино и даже комикса — исключительно по техническим причинам. Не может кура (по-петербургски, ничего не попишешь) стоять по десять минут, выдерживая сложные мизансцены.
Главную героиню сыграли сразу восемь несушек. Кто бы это заметил? Удивительно, но характер персонажа остается абсолютно цельным. Одна быстро бегала, другая не слезала с насеста, третья убедительнее клевала зерно. Парадоксально, но технологии искусственного интеллекта во время съемок практически не использовались — все снималось вживую. Камера часто переходит на субъективный план, словно смотрит на происходящее куриным глазом, пусть и без знаменитой куриной слепоты. Языком коммерческого кино 1950-х Пальфи рассказывает историю беглянки с птицефабрики, где жизнь и смерть поставлены на бесконечный производственный цикл.
На первый взгляд, смешно переживать за ту, подобную которой ешь на обед в упаковке “Заповедные высоты”, “Троя курово”, “Мир и торг””, или как там… На второй — уже совсем не смешно наблюдать, как раз за разом героиню тянет к одному и тому же: к свободе, продолжению рода, возможности хотя бы однажды оставить после себя жизнь. На этом фоне человеческие истории становятся лишь грустным сопровождением.
Фермер (Яннис Кокиасменос) связывается с работорговцем и контрабандистом (Аргирис Пантазарас). Его дочь (Мария Дьякопанайоту) ненавидит отца, но влюблена в карикатурного злодея. При собственном ребенке она продолжает обвинять старика в алкоголизме и не замечает, что сама давно живет по тем же законам сделки. И, как ни странно, именно здесь она становится похожа на курочку. Старик тоже когда-то пытался убежать от собственной жизни и в итоге так же опалил перья.
Уже в первом кадре курица тужится прямо на зрителя, вываливая символ мироздания и зарождения жизни. Ворон — главное не считать, нужно считать куриц. Подрагивают хранилища для яиц, на отбор и возможный убой отправляют «дефектных», среди которых оказывается и наша героиня. Черная — но без подземных жителей, если вспомнить сказку Антония Погорельского. Однако сюжет закручивается почти кафкиански. Человек (зачеркиваем) курица против системы. С желанием самых простых радостей материнства она бежит через всю Грецию и попадает на ферму в муниципалитете Пирей.
Пирей — порт при Афинах, откуда, согласно мифу, Тесей отправился на Крит сражаться с Минотавром и, если угодно, тогдашней налоговой системой. В каком-то смысле героиня проходит похожий путь. Она видит мир чуть выше уровня ботинок и кроссовок на рынке и наблюдает, как люди калечат и убивают друг друга из-за денег.
«Нацики, легавые, власть — одно и то же», — кричат участники митинга. Параллельно радио весь фильм рассказывает о беспорядках, росте налогов и нестабильности в стране. Курица постоянно сталкивается с существами, абсолютно чуждыми ее мирному устройству. Все чего-то от нее хотят, все существуют с ней в резком контрасте. Лиса слишком изящна, и героиня в панике носится по заправке. Орел вроде бы свой, птица, но способен убить одним ударом когтя. А потом, как это обычно бывает в жизни, она попадает в зубья привычного порядка — в уютную клетку с совсем неуютными соседями. Работает, несет яйца неизвестно для кого. И каждое утро теряет ребенка. Хотя… известно. Сцена на грани фола: курица следит за тем, как ее ребенок постепенно превращается в питательную желтую жижицу, омлет.
В телевизоре она видит своего далекого предка — тираннозавра. В этой короткой сцене неожиданно возникает мысль об историческом пути всего живого. Кто мы рядом с колоссами прошлого? Потерянная цивилизация без особой надежды на спасение. Под забавную греческую музыку фильм проживает свои страсти… и продолжает жить дальше, время от времени сбегая из курятника подышать воздухом.
Главную героиню исполнили сразу восемь несушек (кто бы это заметил! Удивительное, почти природное сохранение единого характера персонажа): одна умела быстро бегать, другая не слезала с насеста, третья убедительнее клевала зерно. Парадоксально, но технологии искусственного интеллекта во время съемок практически не применялись. Все — только вживую. Часто оператор снимает от первого лица, как бы куриным глазом, но без куриной слепоты. Языком коммерческого кино 1950-х рассказывается история беглянки с птицефабрики, где жизнь и смерть подчинены бесконечной репродукции.
Пальфи использует множество отсылок не только к мифологии и древнегреческому эпосу, но и к христианской традиции. Мигрантов закапывают под табличкой «Святой Николай», в доме развешаны иконы, а курице в итоге приходится стать матерью всего этого дома, выращивая своих и чужих детей неподалеку от трупа хозяина. Символика предельно простая, но не прямолинейная: человек окончательно теряет способность заботиться о мире, и эту функцию неожиданно берет на себя существо, которое привыкли воспринимать исключительно как пищу.
В очень эстетичном, снятом почти человеческим взглядом мире курица бродит в поисках себя, осматриваясь так же растерянно, как герой «Счастливых дней» с Виктором Сухоруковым. Только на первый взгляд она кажется глупой и слепой. На самом деле именно она оказывается самым внимательным существом фильма.
Курочка оказывается заложницей собственного существования: каждый день она обязана нести яйцо, заранее обреченное на гибель. Здесь неожиданно вспоминается песня группы «Электрослабость» про ехидну. Дуэт с Татьяной Булановой гласит: «Она пытается планировать, как бы эволюционировать…» У курочки та же самая трагедия. Она — живой инкубатор с единственной мечтой: однажды вырастить хотя бы одного цыпленка от любимого петуха и не потерять его на следующее утро. Пока радио рассуждает о протестах 1973 года и нестабильности в Восточной Европе, каждое утро у тебя забирают ребенка, мировая повестка становится лишь фоновым шумом.
Несколько отчаянных побегов от всеобщего апокалипсиса и попытка наконец высидеть яйцо приводят к трагедии. Из-за застрявшего в вентиляции яйца в кузове грузовика задыхаются мигранты. И сама героиня едва не превращается в того самого «цыпленка жареного» из старой блатной песенки. Курица, возможно, и не осознает последствий собственных поступков, но человек неизбежно наделяет происходящее смыслом. Старик мажет ей обгоревшие бока мазью, просроченной едва ли не с 1821 года, словно пытается вылечить не ожоги, а собственную совесть. Оба они — уже стреляные. Один раз столкнувшись со злом, невозможно сделать вид, что ничего не произошло. За любой выбор приходится расплачиваться.
Одна из самых сильных сцен фильма — местный греческий «Антибиотик» кормит курицу шашлыком, спокойно приговаривая: «Друг друга жрут». В одной короткой реплике Пальфи собирает весь свой фильм. Здесь нет морализаторства, только констатация простого закона существования. Мир давно научился поедать самого себя и даже перестал это замечать.
Спойлерить финал не будем. Но удивительным образом единственным по-настоящему человеком на всем побережье оказывается именно курица. Только она берет ответственность за чужую жизнь. Клюнув напоследок человеческую руку, героиня начинает заново учиться жить и учить этому других, пряча своих многоярусных наследников среди детских игрушек. Почти Богоматерь, только с перьями вместо нимба.
В окружении брошенных вещей, фотографий и опустевшего дома возникает чувство почти библейской пустоты. Человек снова проиграл собственному творению. Не потому, что оказался слабее, а потому, что слишком легко отказался от милосердия и прощения.
И если однажды наступят Судные дни, то, кажется, переживут их вовсе не тараканы…
А курицы.
Такая вот метафорика.