В российский прокат постепенно выходит фильм Юрия Зайцева «Ганди молчал по субботам». КиноHunt побывал на одном из премьерных показов в Центре современных искусств им. С. А. Курёхина и узнал, как новый эзопов киноязык может рассказать о трагической пустоте нашего времени и сколько нам дано, чтобы её переосмыслить.
Дебют Юрия Зайцева выходил тяжело, если не сказать мучительно. Вместе с драматургом Анастасией Букреевой он переработал театральную пьесу в сценарий, а основную часть картины помогал снимать «Ленфильм». По сравнению с текстом 2016 года в фильме появился своеобразный любовный треугольник, о чём на представлении в «Курёхин-центре» рассказала киновед Анна Логвинова. Как оказалось, в самом начале главного героя звали Матвеем, потом он стал Мотом и даже Александром Сергеевичем (Марк Эйдельштейн).
«Никому не рассказывайте, что вы здесь работали», — говорил знакомым автора рецензии один небольшой начальник на съёмочной площадке. Фильм долгое время питчили, мучили и перекраивали, а после всех классических для дебютантов кругов ада проект заметили прокатчики К24 на фестивале «Короче» и приняли решение выпустить его в относительно широкий прокат.
Молчание Ганди — центральный мотив фильма, история о ненасильственном сопротивлении несправедливости. Как известно, после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки 6 августа 1945 года главный гуманист своего времени замолчал. Непротивление злу по Льву Толстому выражается ещё и в нежелании участвовать в людоедских событиях.
В похожие обстоятельства предапокалипсиса попадает юный Мот (Марк Эйдельштейн). Школьник без особых занятий в декорациях современного суетного Петербурга решает помочь женщине без определённого места жительства Лизе (Дарья Екамасова). Основная часть повествования проходит в подземном переходе, где героиня ждёт сына, которого когда-то на секунду выпустила из рук. В её руке — последнее, что осталось от маленького Димы: аутентичный советский медведь. Русская версия Backrooms с её лиминальными пространствами оборачивается тяжёлой историей ненужных ни своим, ни чужим людей.
Чтобы обратить внимание на чужие горести, кажется, каждому из нас приходится сначала пережить собственную трагедию. Сам Мот называет развод родителей Апокалипсисом, а затем замолкает и рисует на приёме у психолога атомный взрыв. До этого он жил безмятежной жизнью типичного петербургского ребёнка. Его родители «заработали» право жить в доме с видом на Фонтанку, отправлять детей на балет и пореже спускаться в метро, ведь они «недостаточно бедны» для этого.
Потеряв родителей в экзистенциальном смысле, Мот решает найти ребёнка Лизы. И находит — но лучше бы не находил. Он переживает минимум два видения; в одном из них ему приходит мысль заменить мальчика собой. Но не бывает любви, основанной на многолетней лжи. Особенно после того, как самые близкие вдруг превращаются в детей и начинают мелко развратничать. И в финале у зрителя появляется надежда, но это всего лишь ностальгия. Или попытка утолить печаль и попрощаться.
Почему-то у поколения наших родителей есть потерянность в глазах, а многие жизни кажутся несостоявшимися. Сначала ругаются из-за сервиза, потом едут кутить и отводить душу, много работают, пытаясь забить пустоту внутри. В итоге остаётся лишь набор психологических защит и растерянность перед настоящими эмоциями в самый ответственный момент. Поэтому бездомная Крис (Анастасия Красовская) ошеломляет отца главного героя: на все его крики о «никчёмности» бездомных она просто поёт, а затем рассказывает о «тёмной» в детдоме. Полная сирота оказывается убедительнее человека с полной чашей — домочадцами, хорошей работой и молодой любовницей.
Семья Мота состоит из таксы Карамельки, деда, застрявшего где-то между боевой готовностью и первыми стадиями маразма (Александр Пашутин), отца и матери. Герой Евгения Коряковского — как будто определившийся современный Бусыгин из «Осеннего марафона» или собирательный персонаж романов Аствацатурова. Он уходит от жены к совсем юной косметологине (Алина Воскресенская). Вроде бы всё остаётся по-прежнему, просто папы дома станет ещё меньше, чем раньше.
Героиня Виктории Толстогановой спасается прогулками с подругами по ДЛТ, алкоголем и романом с водителем. От одиночества. И вся эта цепочка событий возникает будто из ниоткуда. Ещё недавно все сидели за праздничным столом и отмечали поступление Кати (Ольга Балацкая) в иностранную балетную школу. Модный зелёный виноград, фарфор ЛФЗ и ощущение достатка заканчиваются одним глупым решением отца.
Пожалуй, единственным человеком, который по-настоящему меняется к финалу, остаётся Мот. Он обретает человеческие, а не карикатурные черты и идёт помогать людям в фонд «Ночлежка», которым руководит Гагарин (Олег Гаркуша).
Разрушение семьи для Мота подобно концу света. Его маленькая Вселенная, которую он представлял нам в самом начале фильма на фоне видов планеты, взрывается. Из «дыры в голове» прорывается хаос, созданный из коллажей художника-постановщика Полины Бутовой-Соботович. Жизнь семьи, будто сошедшая из рекламы майонеза, исчезает в один миг.
Но дело даже не в уходе отца. Потерялась любовь. А это первой чувствует собака — символ домашнего порядка и уюта. Поэтому Карамелька и сбегает.
— Твой папа — капитан. А ты на этом корабле — юнга…
— Ты Юнга читал? Я вот нет.
В поисках Карамельки Мот и знакомится с Лизой в переходе. Он не может пройти мимо её горя. Получается, что Дарья Екамасова после «Аноры» уже второй раз играет мать героя Марка Эйдельштейна.
Как ни странно, именно в сценах с Лизой у актёра появляется подлинная эмоция. Хотя в фильме он много кривляется, разрушает четвёртую стену и выдаёт зрителю то смешные, то не очень смешные, но вполне искренние мысли милого буржуазного ребёнка, для которого жизнь чем-то напоминает партию в теннис с дочерью папиного партнёра.
Поначалу кажется, что в Лизе Мот нашёл новую игрушку. Такой Онегин с обострённым чувством совести. Но постепенно она выходит из своего мира — буквально по шажкам сходит с картонки, служившей ей домом. Как будто покидает собственный защитный кокон, молчаливый протест против жестокости судьбы.
Дарья Екамасова великолепно играет человека, надломленного жизнью. Недоверчивого, потерянного, но всё ещё способного сделать шаг навстречу другому человеку.
В поисках Карамельки Мот знакомится с Лизой в переходе и уже не может пройти мимо её горя. Получается, после «Аноры» Дарья Екамасова во второй раз играет своеобразную мать героя Марка Эйдельштейна. Как ни странно, именно в сценах с Лизой у актёра возникает подлинная эмоция. Несмотря на привычку кривляться, ломать «четвёртую стену» и обрушивать на зрителя поток смешных и не очень мыслей, он остаётся вполне искренним. Его Мот — милый буржуазный ребёнок, для которого жизнь ещё недавно напоминала партию в теннис с дочкой папиного партнёра.
Сначала так и кажется, что в Лизе Мот нашёл новую игрушку. Такой Онегин с расширенным чувством совести. Шаг за шагом она сходит со своей картонки, будто покидая последний защитный купол и свой молчаливый протест против жестокости судьбы. Недоверчиво, но всё увереннее. Дарья Екамасова великолепно показывает внутренний надлом человека, которого жизнь давно лишила иллюзий.
«Ганди», — твердит Лиза. У неё уже нет ни сил протестовать, ни желания соглашаться, пока Мот тащит её к себе домой, бегает за ней по заброшенному дому культуры или в отчаянии рвёт того самого медведя. Полузаброшенные пространства, подземный переход и ночлежка контрастируют с вылизанным бытом городского среднего класса. При этом сам Петербург остаётся довольно размытым персонажем: герои могут спуститься на «Спортивную», а через мгновение оказаться возле «Автово». Поэтому город вновь существует скорее как коллективный миф, в котором разворачивается очередная история взросления и самопознания.
Герой Эйдельштейна становится поводом поговорить о том, как Юрий Зайцев ищет собственную кинематографическую интонацию и самостоятельную форму высказывания. Слово «пацифизм» в диалоге с дедом запикано, как и слово «целоваться». После развода Мот начинает называть маму и папу «Родитель 1» и «Родитель 2». Зубасто, ничего не скажешь.
Старик берёт ружьё и, словно постаревший Данила Багров, отправляется по Питеру «на войну». С грибами, конечно. Останавливает теракты поливом телевизора из лейки. За постоянными разговорами о семейной традиции собирать грибы в герое Александра Пашутина скрывается гораздо более глубокое переживание, чем может показаться за амплуа «комического старика». Всю жизнь он боролся со злом и теперь не может принять, что времена изменились, а люди всё чаще выбирают полутона, чтобы объяснять измены, слабости и предательства.
«Какая разница, где не быть счастливым», — напряжённо смотрят герои прямо в зрителя. И действительно, связь с традицией и миром мёртвых здесь существует через телефонные разговоры. Друзей уже нет в живых, но он продолжает говорить с ними.
— Ты думаешь, я не понимаю, что они умерли? Здесь меня уже никто не слышит, поэтому я с ними говорю.
Зайцев использует гэги наподобие чрезмерно серьёзной версии Бенни Хилла, элементы пародии и абсурда, поэтому эпизод, где дедушка превращается почти что в зомби, кажется лёгким перебором — словно флешбэки Макса Лаврова из «Кухни» внезапно вторглись в пространство авторского кино. Множество театральных приёмов и реминисценций заполняют фильм, и некоторые из них выглядят несколько этюдно для полного метра. От свиста деда, напоминающего «Убить Билла», до тиктокового ритма повествования — отдельные решения порой воспринимаются как заигрывание со зрителем, попытка быть дерзким ради самой дерзости. Но отрицать необходимость такого фильма всё же невозможно.
«Ганди молчал по субботам» — история не столько о разводе родителей и взрослении подростка, сколько о преодолении внутренней пустоты. О попытке найти смысл там, где привычный мир внезапно разрушился. В какой-то момент Мот понимает: спасая Лизу, он пытается спасти самого себя. Помочь человеку, оказавшемуся на самом дне, оказывается проще, чем принять собственную боль и признать, что родители больше никогда не будут теми людьми, которыми были раньше.
Поэтому финальный выбор героя оказывается важнее всех его фантазий, побегов и видений. Он идёт в «Ночлежку» не потому, что нашёл универсальный ответ на все вопросы. Наоборот — потому что ответов нет. Есть только возможность делать хоть что-то полезное для другого человека. Не ждать спасения, а самому становиться проводником надежды.
Именно здесь появляется Гагарин в исполнении Олега Гаркуши — один из самых точных и человечных персонажей фильма. Он не покорял космос, не совершал подвигов государственного масштаба и не попадал в учебники истории. Но он увидел космос иначе. Через судьбы людей, которым помогает каждый день. Через способность оставаться рядом тогда, когда остальные отворачиваются. Прикладывать замороженные пельмени к ранам и погружать в мистические видения главного героя.
В этом смысле фильм неожиданно спорит и с поколением родителей Мота, и с самим временем. Мир, где успех измеряется квадратными метрами квартиры, карьерой и красивой картинкой благополучия, оказывается удивительно хрупким. Достаточно одного решения, одного предательства или одной случайной потери, чтобы вся конструкция рассыпалась. И тогда остаётся только человек рядом с человеком.
Зайцев не предлагает готовых рецептов счастья. Более того, его картина почти демонстративно отказывается от катарсиса. Боль никуда не исчезает. Семья не становится прежней. Умерших нельзя вернуть. Потерянное время не отмотать назад. Но можно научиться жить дальше, не прячась от чужого страдания и собственного страха.
Вывод здесь, пожалуй, только один: делать хоть что-нибудь. Подниматься со дна самому и помогать подниматься тем, кто оказался рядом. Раздавать еду, лечить, одевать, поддерживать, говорить и слушать. Делать что-то ради другого человека — большее, чем моральные конструкции прошлого поколения и бесконечная гонка достижений.
Достигаторство приводит к пустоте. Поэтому Гагарин увидел космос не через полёт, а через землю. Через людей. Через Бога, который проявляется в судьбах тех, кому он помогает. Остаётся лишь быть внимательнее к себе и окружающим, чтобы собственная жизнь однажды не показалась прожитой «как будто».
Чтобы в финале действительно пошёл снег.
И хотя бы ненадолго укрыл прошлое.
Чтобы стало легче дышать.