В российский прокат вышла «Обсессия» — дебют Карри Баркера, уже признанный одним из лучших хорроров года. Мария Шиманская рассказывает, почему в этот кошмар стоит вглядеться внимательнее.
Современные сказки выглядят так. Неуверенный в себе и странноватый парень Беар семь лет влюблён в девушку Никки из общей компании — и никак не может признаться в своих чувствах. Когда очередная попытка терпит фиаско, он наудачу хватается за купленную в лавке волшебную палочку и загадывает желание: чтобы Никки «любила его больше всех на свете». А дальше, как водится — любовь, страсти, последствия и расплата за желание.
На этом бесхитростном сюжете дебютант Карри Баркер умудряется выстроить точную жанровую драматургию — с нюансами переходов между романтическим, страшным и смешным. И снимает один из лучших хорроров года.
«Обсессия» возникает на столкновении ромкома и хоррора. Романтические клише и шоковые удары сменяют друг друга в самых неожиданных моментах. Каждый жест вырывается из однозначного контекста и помещается в противоположный. И тогда невинная фраза «мне нравится смотреть, как ты спишь» оборачивается то романтической грезой, то ночным кошмаром.
Природа этого зрелища откровенно физиологическая. В кино это называется аттракционной логикой: приласкает или ударит, поцелует или убьёт. И как базовая реакция на несовпадение ожиданий возникает — неотделимый от страха — комический эффект.
«Обсессия» — уверенный дебют, который постоянно играет на этих контрастах. И Баркер очень точно выбирает приёмы и изобретательно их варьирует. Конструирует пустое пространство вокруг подавленного и одинокого главного героя. Разводит ещё-не-возлюбленных по разным кадрам с жёсткими монтажными склейками. Системно использует панорамы с шоковым финальным эффектом — от логотипа фильма до мёртвой кошки на полу. Там, где хороший режиссёр ловко переключает романтическую и тревожную музыку, — думающий дает этому приёму мотивировку в виде работы героев в музыкальном магазине. Или в сцене первого подозрения — в диалоге Беара с другом — помещает на дальний план не только зловеще наблюдающую за ними девушку, но и тёмный нависающий силуэт гитары, предвещающий недоброе.
Простейшими приёмами Баркер достигает смыслового разнообразия. Вот уже «одержимая» героиня приходит к возлюбленному — его лицо ярко освещено, а её утопает в темноте, становится нечитаемым, кроме блеска глаз. Но дело не столько в пугающем эффекте. Здесь, навскидку, и про подругу, вдруг ставшую для героя чуждой и чужой, и про саму героиню, обернувшуюся кем-то другим. Лицо залито чернотой, обнулено — и в эту темноту теперь можно вчитать что угодно, вплоть до полной блокировки идентичности.
«Обсессия» органично встраивается в современный тренд на ревизию романтических отношений (разумеется, токсичных) средствами хоррора. Тут и удачные образы созависимости — переклеенная скотчем дверь и замершая у порога героиня (с куда более точной разработкой, чем в «Одном целом»), и логика отношений с вымечтанной возлюбленной (как в недавней «Компаньонке»). И богатство выводов на выбор — о несвободе воли, пределах контроля, изнанке идеальной любви.
Но «Обсессия» не ограничивается точными рефлексиями на актуальную тему романтических отношений, а выходит на план куда более общий. Воплощение совершенных романтических грёз, поставляемых массовой культурой или порождённых воображением, оборачивается ужасом. Предел красоты есть уродство, предел идеала — кошмар. Не случайно за самыми сладкими сказками стоят кровавые прототипы — героиня рассказывает именно такую, и её очень точный текст позволяет режиссёру единственный раз за фильм пошутить про «волшебную палочку».
Лучший объект любви — объект идеальный, несуществующий, воображаемый, который при воплощении неизбежно оказывается неживым. Податливой куклой, автоматом, а при скрещивании ромкома с хоррором — неестественно двигающимся силуэтом в темноте. Лишённый человечности, он — первичный материал для любого образа в искусстве, и особенно в кино. Нет ничего прекраснее, ужаснее и смешнее ожившей куклы. Всё остальное — выбор ракурса и жанра, и «Обсессия» собирает их воедино.
«Обсессия» строится не на постепенном погружении в хаос или последовательном обнаружении кошмара внутри грёзы, но на неразрывном их сосуществовании с первых кадров фильма. На бесконечных сомнениях в подлинности происходящего, на колебаниях между правдой, вымыслом и условностью.
При такой точности драматургической проработки неизбежно возникает вопрос о том, как это всё закончить. И да, в финальной сцене режиссёр совершает трюк, пусть блистательный и двойной, но всего лишь трюк. В «Обсессии» до всякого волшебства не существует мира «нормы» или адекватности вне сказочного кошмара. И никакой границы между реальностью и кровавой сказкой (в отличие, например, от «Небесных созданий» Питера Джексона, где игра оборачивалась настоящим убийством). Вопрос о подлинности этой красивой жестокости здесь попросту не возникает.
Для режиссёра его герои предстают куколками в точно выстроенной, но всё-таки игре. Очень изобретательной игре для дебютанта двадцати шести лет, с наслаждением поставляющего своим героям мёртвых кошек и волшебные палочки. И, может быть, в его следующем фильме боль перестанет быть частью аттракциона.